Кривенцов Александр Васильевич

    «Свою судьбу несу я в рюкзаке…»

    Я спал на нарах из жердей,
    В палатке с протекавшей крышей,
    Спал, как убитый, спал, не слыша,
    Как ночью дождь стучит по ней.
    Я спал, примяв глубокий мох,
    В глухой тайге, в траве высокой.
    Я спал на скошенной осоке,
    Я спал, и выспаться не мог.
    Я был таким же, как и все,
    Меня валила с ног работа.
    И в ожиданье вертолёта
    Я спал на галечной косе…


    ….Мой отец начал работать с 14 лет.
    Он был железнодорожным служащим, мама окончила гимназию, дающую право преподавать в начальных классах и работала в школе. Отец ушёл на фронт в 1941 году, и моя трудовая биография началась с 9 лет. Вернее, началась она значительно раньше – отец брал меня в лес, на реку, на заготовку дров. Но в 9 лет я стал главным «мужиком» в семье: носил воду, косил сено, доил корову, заготавливал дрова, работал на огороде. Брали меня в артель шишковать, где я был « главным лазальщиком». От школы мы ездили на уборку овощей и хлеба. Окрестности станции Тайга в Кемеровской области, где мы жили, мне были знакомы, как собственный огород – и это помогало полностью обеспечивать семью ягодами и грибами. Зимой нам, учащимся, находилась работа: после обильных снегопадов мы коллективно выходили чистить все пристанционные железнодорожные пути. Но больше мне нравилось работать летом. Медленно двигалась по рельсам платформа, а мы наперегонки, кто больше загребёт лопатой – сбрасывали с платформы щебень на железнодорожное полотно.
    …Мне могут не поверить…
    Да и не верили многие, когда я признавался в том, что мне нравилось учиться. Я с удовольствием ходил в школу, готовил домашние задания легко, мне одинаково любопытно было впитывать те знания, которые давали учителя по всем предметам, без исключения. До девятого класса по итогам года всегда получал похвальные листы. В десятом классе я пропустил вторую и третью четверти – лежал в больнице с переломом бедра после неудачной прогулки на лыжах. Медаль получить не смог – отстал очень сильно в учёбе, но в аттестате чередовались «хорошо» и «отлично». Учебную программу по предметам осваивал сам и этим горжусь.
    Я мечтал стать геологом…
    Не знаю, как, откуда эта мечта появилась. Ощущение такое, что я родился на этот свет для того, чтобы изучать матушку – землю, бродить по ней пешком с рюкзаком за плечами…Так и получилось. Но в 1949 году, когда приехал в Томск поступать на геологический факультет в политехнический институт, не добрал один балл. Пробовал освоить профессию инженера водного транспорта, но через полгода учёбы понял, что это не моё. И я ушёл работать. А на следующий год сдал документы в Томский горный техникум. Три семестра из пяти получал повышенную стипендию. Лекции по геологии нам читали Александр Иванович Баженов и Вадим Венедиктович Хахлов. Первая производственная практика в «Союзшахтосушении» г. Прокопьевска, первые полевые экспедиции…Я всё больше убеждался, что иду своей дорогой, той, которая меня устраивает и нужна мне…
    В 1953 году в Томске началась работа по созданию геологического треста…
    По-моему, началась она с опозданием, потому что уже давно назрела острая необходимость поиска и разведки месторождений строительных материалов на территории Сибири. Я должен был ехать на работу после защиты диплома «Доразведка шахтного поля южной окраины Крохалевского каменно - угольного месторождения» на шахту «Южная» в качестве шахтного геолога, но почти весь наш выпуск пригласили на работу в создающийся «Геолстромтрест». И я остался в Томске.
    «С корабля на бал», - это про меня…
    Потому что 30 марта 1953года я вышел на работу и сразу же был включен в проектную группу, работающую по теме: «Детальная разведка известняка и бутового камня на Выдринском месторождении. Цель: подтвердить запасы по категориям А+В в количестве не менее 30 млн. куб. м на площади 1000*600кв. метров при средней мощности50м.,5 разведочных линий с шурфами через 50м, изучение известняков с обнажениями и опытные карверы, согласно методических руководств». Такая вот конкретная задача и конкретная физическая тяжёлая работа… «А путь и далёк и долог и нельзя повернуть назад. Крепись, геолог, держись, геолог! Ты ветру и солнцу брат…». Так пелось в популярной песенке о геологах. Действительно, а где романтика? Песни под гитару у костра, рассветы и закаты, сплав по рекам, палатки, уха на костре?! Да, именно так и представляется большинству наша профессия…Приключения и увлекательные « вылазки» на природу. Конечно, было всякое в экспедициях. Куда без песен и костра, без ночёвок в палатках, под мелодию барабанящих по брезенту ливней? Но работа геолога – это, в первую очередь, тяжёлый физический труд, холод и вмёрзшие обласки на застывающем озере, промокшая до нитки одежда, это последние сухари в продовольственных запасах, это «весёлые» медведи, нередко встречающиеся на пути.
    Бывало всякое…
    Я проработал геологом более 48 лет, прошёл вдоль и поперёк весь север Томской области, замерзал и тонул, видел озёра, которые просто «кишели» рыбой, видел багряного цвета болота от сплошного ковра переспелой клюквы и брусники. Но самое сложное в любой экспедиции – это не физические нагрузки. Хотя они были велики, и иногда мы в прямом смысле слова, валились с ног от усталости. Самое сложное – наладить отношения между людьми, которые собирались в один коллектив для выполнения поставленной задачи. Мы все были разные, часто встречались впервые только перед погрузкой на пароход.
    На полевую базу Назинской партии в село Охтеурье на реке Вахе весь состав партии, оборудование и снаряжение было доставлено на катере «Дерзновенный» Ярославского судостроительного завода с двигателем 150 лошадиных сил. В то время это был чудо-катер! Но добираться от базы до нашего полевого лагеря нам предстояло на обласках. Буквально накануне я овладел этой мудрёной наукой – управление обласом. Но…обучить этому всю бригаду не смог. Наш маршрут был рассчитан на 3,5 месяца. Из-за небывалого разлива Ваха, чтобы мы не заблудились, у нас были провожатые из местных.
    …Пристали у четырёх могучих кедров, корни которых просматривались почти до середины омута и создавали сплошной настил около берега. Проводники рассказали, что этим «причалом» они пользуются более 20 лет. И сейчас, через десятилетия, я не могу объяснить свои действия. Но после ужина я развязал стримараненные обласа и перегнал лодку вместе с ними в небольшую заводь неподалёку. Кедры под утро упали… Груз в три обласка не вмещался, мне пришлось делать по два рейса. Это было возможно, потому что на севере нас радовали в это время «белые ночи».
    В эту экспедицию были приняты незнакомые, абсолютно несовместимые люди по возрасту, уровню образования, да просто по отношению к общему делу.
    Причаливая после очередного рейса, я увидел картину: бригада «билась» между собой не на жизнь, а насмерть. Причина «битвы» - не справились с управлением обласка, перевернулись, утопили все продукты, теперь выясняли, кто виноват. Один из них , «разгорячённый» перебранкой, подбежал ко мне и замахнулся. Тут медлить нельзя: решение надо принимать моментально и такое, чтобы потом было возможным совместное сосуществование до конца экспедиции. Я ударил его раз, другой, но он поднимался и кидался вновь. Пришлось «прижать» его к берёзке…
    Разбили лагерь, развели десять костров, чтобы высушить выловленные в воде крупы и одежду. На следующий день мы были на озере Торм – Эмтор. Удивительной формы необычное озеро, образованное из трёх, оно, что называется, « до краёв» было заполнено окунем и щукой. Во время Великой Отечественной войны здесь был построен засолочный пункт – бревенчатый дом нарами и печкой, с тесовыми пристройками и вешалами для неводов и сетей.
    Озеро оказалось коварным: начинался ветер, и стремительно поднималась волна, которая заплёскивала обласок. Спасаться надо было, двигаясь чётко против ветра. После того, как я рассчитал довольно чёткую суточную закономерность озёрных «волнений», мы научились работать на нём практически безопасно.
    Продукты заканчивались. Убили лося, сделали солонину. Я старался, чтобы каждый день было наварено ведро бульона из боровой дичи. Два раза за лето наварили белые грибы с беличьим мясом, собирали орехи под слоем хвои 2-3х летней давности. Закончилась мука, крупу экономили: котелок каши через 2 дня на всю бригаду. Как мог, я убеждал, что надо питаться свежим бульоном из дичи, но меня не слушались. В итоге – двое получили не- большое расстройство желудка, а третий пролежал в больнице больше месяца.
    …Я хотел получить высшее образование…
    Поэтому ещё в 1954 году мы с другом сдали экзамены в Томский политехнический институт и были зачислены на геологический факультет. И тут я поддался на уговоры начальников, убеждавших меня в моей «незаменимости» в экспедициях и перевёлся на заочное отделение. И уже в ноябре 1954 года я оказался…в морфлоте, на Дальнем востоке. 4 месяца в учебном отряде на острове Русский, а потом служба на базовом тральщике. Моя армия, это тоже, своего рода каждодневная, ежеминутная «романтика»: 4года службы мы занимались очисткой пролива Лаперуза от мин всех видов: контактных и донных, электромагнитных и акустических и многих других. Каждый раз рискуя «взлететь» над гладью моря… «Где я бросаю камушки с крутого бережка далёкого пролива Лаперуза…». Была такая популярная песенка. Да…Соли от нашего пота в этом месте прибавилось в морской воде…
    «Были ночи длинные, были ночи с ливнями, а потом ударила мошка…»
    И не только мошка! В экспедициях мы жили в тяжёлых брезентовых палатках, хотя для работы в полевых условиях ещё в довоенные годы рекомендовалось использовать лёгкие парусиновые палатки, пропитываемые квасцами. Диметилфталатовая мазь растворяла краску на карандашах, сажу, но плохо защищала от гнуса, даже хуже, чем обыкновенный цветочный одеколон и дёготь. Когда приходил основной гнус, мы спасались дымокурами и косынками, пропитанными дёгтем, цветочными одеколонами. Гнус «доставал» не только нас. Животные страдали не меньше и по-своему пытались от него спасаться: лоси почти весь день проводили в реке, иногда ночью подходили к дымокурам. Медведи или зарывались в песок, или сидели в реке. В буквальном смысле мы были соседями с лесными жителями, и они иногда устраивали нам «акции протеста» по этому поводу. Так, на одном из сделанных нами лабазов для хранения продовольствия, побывал медведь. Он сбросил все продукты вниз, откатил метров на 10 бочку. Но больше всего заинтересовался мешком с мукой. Он шагал, поднимал мешок, бросал его метра на 2-3, потом поднимал и опять бросал. В итоге мы нашли этот мешок метрах в 150 от лабаза. Там оставалось всего килограммов десять муки. Медвежий интерес к такой «лёгкой» игрушке пропал.
    В таких условиях работа изматывала, она продолжалась практически весь световой день. У каждой экспедиции был чёткий график работы и контрольный срок возврата на базу. Поэтому, только поздним вечером на 1-2 часа мы собирались в кубрике (если теплоход ещё нас сопровождал), задраивали люки, включали вентилятор, возле которого мгновенно появлялись 2 полоски из комаров. Но они не мешали нам, «пройдя» вентилятор. И мы могли отдохнуть, послушать приёмник, баян, гитару…
    Самый длинный боковой маршрут(60км) был до озера Корчек…
    Красота природы, которую мы там наблюдали, смягчала все трудности нашей полевой жизни. Это было озеро с сотнями непуганых кряковых уток, озеро с песчаной гривой вдоль восточного берега и очень пологим правым берегом, озеро с таким количеством рыбы, что мы не рискнули зайти купаться глубже, чем по колено. Очень редко мы могли позволить себе выходной с импровизированной банькой и деликатесами в виде печёного хлеба и пирогов. Бывало так, что полевые работы завершались, документацию готовили и сдавали, и тут же получали приказ о переводе в другой отряд и срочном выезде в поле для организации работы. Однажды мне пришлось положить на стол заявление об увольнении. Через два с половиной месяца я вернулся, но за это время полностью рассчитался за 2 курса института и сдал часть предметов по учебной программе третьего курса. Другого способа закончить институт и получить диплом у меня просто не было.
    Беспрерывные экспедиции, полевой образ жизни в прямом смысле слова не давал нам устраивать личную жизнь. И только к осени 1963 года появился график перевахтовок, начал строиться наш посёлок «Геологов» на базе ТГРЭ, начали образовываться семьи, так как, работая вахтовым методом, мы могли хотя бы часть времени проводить с семьёй….


    Если бы подсчитать, сколько километров отмерил за свой долгий трудовой путь Александр Васильевич Кривенцов, сколько он зажёг костров и сколько литров наварил ухи, - он, конечно же, попал бы в книгу рекордов Гиннеса. Включившись в жёсткий ритм полевых и камеральных работ бесконечного числа экспедиций с 1953 года, Александр Васильевич, как он сам признался, живёт в этом ритме и сегодня. Чулым и Назино, Нюролька, Чижапка и Парбиг…Где бы не оказывался Александр Васильевич, вся работа подчинялась производственному режиму, который задавал он. В полевых условиях лёгкой работы в принципе не бывает, но были моменты, которые особенно запомнились. Это, например, Орловская партия, когда необычайно холодной зимой 1964 года, в трескучие морозы приходилось в буквальном смысле «тащить» буровые установки по глухой кетской тайге…
    Моторист, шофёр, лесоруб, бурильщик, повар, психолог, наставник, учитель – все эти профессии освоены Александром Васильевичем в полном объёме, хотя был он в экспедициях начальником партии. Но такой уж характер у геолога Кривенцова – всё делать на «отлично». Удивительно, но он ещё успевал быть председателем цехкома, членом разведкома, редактором стенной газеты, поэтом, шахматистом (побеждающем на геологических олимпиадах в Новосибирске и Колпашеве), охотником и заядлым рыбаком.

    Автор более десяти научных статей, опубликованных в журнале «Советская геология» и других источниках, участник региональных конференций геологов Сибири и Дальнего востока, где он выступал с научными докладами, любящий муж и строгий, заботливый отец и дед…Александр Васильевич, перевалив за 80-летний юбилей, энергичен и деятелен и сегодня. Но… «..по ночам мне снится всё - равно, как я опять шагаю по тайге, сквозь строй берёз иду маршрутом длинным. Свою судьбу несу я в рюкзаке…»

    Н.Н. Бондаревич